Тема суицида и добровольного ухода из жизни получила широкое распространение в работах многих философов. Мнения их индивидуальны и зачастую не совпадают с общественным, но не это ли является самым ценным в работах мыслителя?
“Человек, кончающий счеты с жизнью, не причиняет никакого ущерба обществу, он только перестает делать добро; а если это и проступок, то относящийся к числу наиболее извинительных.” (Давид Юм “О самоубийстве”)
Давид Юм не считает, что суицид является чем-то предосудительным, а всего лишь представляет собой добровольное освобождение общества от своей активности, снятие с себя всех обязательств, которые на столько гнетут человека, что он уже более не может выдерживать этого напряжения. Интересно представление Юма о греховности суицида, он считает, что самоубийство не более греховно, чем жизнь с нежеланием продолжения существования, отсутствием желания и мотива жить дальше как активный член общества, “делающий добро”.
“Если предполагается, что самоубийство есть преступление, то только трусость могла бы побудить нас к нему. Если же оно не преступление, то благоразумие и мужество должны были бы побудить нас разом избавиться от существования, когда оно становится бременем. При таком положении дел это единственный путь, встав на который мы можем быть полезны обществу, ибо подаем пример, который, если он найдет подражателей, оставит каждому его шанс на счастье в жизни и вполне освободит его от всякой опасности, от всякого злополучия.” (Давид Юм “О самоубийстве”)
Весьма здравой и справедливой становится позиция Юма если определить, что самоубийство, по его мнению, осмысленное прекращение обременяющей жизнедеятельности. Но как быть, если самоубийство для человека в определенной жизненной ситуации – единственный вариант действия? На этот вопрос более четко и объективно отвечает Эдвин Шнейдман:
“Общей задачей суицида является прекращение сознания. Своеобразным и парадоксальным образом суицид является одновременно движением к чему-то и бегством от чего-либо; то, к чему движется человек, общая практическая задача суицида состоит в полном прекращении сознания невыносимой душевной боли как решения актуальных болезненных жизненных проблем. (Как таковая “смерть” становится при этом побочным продуктом.) У отчаявшегося человека возникает мысль о возможности прекращения сознания как ответе или достойном выходе из невыносимой ситуации при наличии у него невыносимого душевного волнения, сильного уровня тревоги и высокого летального потенциала – трех обязательных составных частей суицида, – после этого возникает инициирующая искра, которая провоцирует начало активного суицидального сценария.” (Эдвин Шнейдман “Десять общих черт самоубийств”)
Позиция Шнейдмана более четко сформулирована, в цитируемой работе автор привеодит общие моменты в любом суициде. Одним из самых важных моментов, освещенных Шнейдманом, является выделение общего стимула для каждого суицида:
“Общим стимулом суицида является невыносимая психическая боль. Если прекращение своего потока сознания – это то, к чему движется суицидальный человек, то душевная боль – это то, от чего он стремится убежать. Детальный анализ показывает, что суицид легче всего понять как сочетанное движение по направлению к прекращению своего потока сознания и бегство от психической боли и невыносимого страдания. Никто не совершит суицида от радости: его не может вызвать состояние блаженства. В данном случае (и я хотел бы это подчеркнуть) речь идет о психической боли, метаболи, боли от ощущения боли. В клинической суицидологии является правилом: снизьте интенсивность страдания – подчас весьма незначительно – и человек выберет жизнь.” (Эдвин Шнейдман “Десять общих черт самоубийств”)
Как верно отмечает и подчеркивает выше цитируемый автор, психическая боль – является причиной и основой, стимулом и провокатором любого суицидального проявления. В исследовании Т.Г. Визель и Л.В. Сенкевич отмечется, что особо предрасположены к аутоагрессии и суициду, как крайнему ее проявлению, люди с депрессивными расстройствами. Шнейдман указывает на то, что суицид совершается и избирается как выход совсем не от радости и не в радостном расположении духа. Именно боль, невыносимая и нестерпимая, заполняющая все вокруг и проявляющаяся во всем, является отправной точкой саморазрушения.
О проблеме самоубийства, его мотивов, причин, основ писал Карл Ясперс, мнение которого особенно ценно, с одной стороны как философа, с другой – медика, врача, психиатра.
“Измученный жизнью в этом мире, не имея больше сил продолжать борьбу с самим собой и с этим миром, находясь в состоянии отчаяния из-за болезни или старости, оказавшись перед угрозой скатиться ниже собственного уровня, человек хватается за утешительную мысль, что можно лишить себя жизни, поскольку смерть кажется ему спасением. Где в этом мире соединяются неизлечимое телесное заболевание, недостаток средств и полная изоляция, там совершенно осознанно и без всякого нигилизма может быть отвергнуто не собственное наличное бытие вообще, а то, которое еще могло бы теперь остаться. Это граница жизни, где продолжение жизни уже не может быть обязанностью: если процесс самостановления уже невозможен, то физическое страдание и требования этого мира становятся настолько губительными, что я не могу больше оставаться тем, кем я я был. Правда, это происходит в том случае, если меня не покидает храбрость, а вместе с силой исчезает физическая возможность и если нет никого в мире, кто своей любовью мог бы поддержать мое наличное бытие. Самому сильному страданию может быть положен конец, несмотря на то, что готовность жить и поддерживать коммуникацию является наивысшей. ” (Карл Ясперс “Необусловленные действия, ведущие за пределы наличного бытия”)
Совершенно четко и верно отмечает Ясперс то, что человеку, решившему прервать свою жизнь, может помочь любое проявление любви и тепла, заботы и внимания. Однокому человеку нечего терять в отторгнувшем его мире, он не интересен, но “если его не покидает храбрость”, он самостоятельно прерывает эту вереницу разочарований и неудач.
Некоторый манифест, призыв сформулировал Эрл Гроллман:
“Жизнь и смерть приходят в мир вместе; глаза и окружающие их глазницы создаются в один и тот же момент. С самого рождения мы уже достаточно взрослые для того, чтобы умереть. Жизнь и смерть исполнены смысла и дополняют друг друга, и одну можно понять только с помощью другой. Умереть – значит прекратить жить.
Обсуждение самоубийства означает прежде всего вскрытие наложенного на него табу. Оно приводит общество, религию и человеческие души к краю пропасти. Саморазрушение может стать парадигмой независимости индивида от всех остальных. Именно по этой причине закон назвал его преступлением, а религия – грехом. Но наклеивание ярлыков не приносит пользы. Важно понять тех, кто взывает о помощи, и оказывать поддержку в минуты нужды наиболее конструктивным образом. ” (Эрл Гроллман “Суицид: превенция, интервенция, поственция”)
Совершенно верно Гроллман обращает внимание на то, что несправедливо закон и религия вынесли само понятие самоубийства за грани нормы, за черту приемлемого. В то же самое время нельзя относить всю категоричность суждений только закону и религии, их догматичность в большинстве случаев оправданна и необходима, но вот общественное мнение... Что делать с тем, что люди, допустим понимая неизбежность суицида, необходимость этого поступака для определенного человека в его собственной жизни, отвергают этот последний шаг, это последнее решение, а потом сокрушаются о потерянном. Необходимо своевременно помогать тем, кому помощь требуется, а в большинстве случаев нужно просто быть ближе к тем, кому нужно внимание и тепло человеческого общения.
Последние размышления о суициде, которыми заканчивается эта глава принадлежат, на мой взгляд, одному из величайших философов, одному из ярчайших представителей рационализма – Артуру Шопенгауэру. Вот, что этот великий мыслитель, гений рассуждения говорит нам о самом явлении суицида, о его причинности и смысле:
“Самоубийца – это человек, который вместо того, чтобы отказаться от хотения, уничтожает явление этого хотения: он прекратил не волю к жизни, а только жизнь. Но он вполне испытывает внутренний раскол жизни, и горькое самоубийство представляет собою боль, которая может излечить его от воли к жизни. <...>
Совершенно бедственным и до отчаяния ужасным становится положение человека тогда, когда он ясно распознает существенную цель всего своего хотения и в то же время невозможность достигнуть ее, но при этом до такой степени не может попуститься этим хотением, что, наоборот, насквозь и всецело представляет собою не что иное, как именно это хотение, неосуществиемость которого он ясно видит. Когда наконец это явление, которое есть он сам,совершенно выводит его из терпения, тогда он прибегает к самоубийству. До тех пор он живет во внутреннем отчаянии и спутанности всех мыслей.<...>
Воля к жизни проявляется в такой же мере в желании смерти, выражение которого представляет собою самоубийство, с помощью какого отрицается и уничтожается не самая жизнь, а толко ее данно явление, не вид, а толко индивидуум, причем это деяние поддерживает внутренняя уверенность, что у воли к жизни никогда не может быть недостатка в ее проявлениях и что она, несмотря на смерть совершающего самоубийство индивидуума, живет в неисчислимом количестве других индивидуумов...” (Артур Шопенгауэр “Новые паралипомены”)
Шопенгауэр делает акцент на том, что самоубийство, если оно понимается в истинном его смысле, не представляет окончание общего континуума жизнедеятельности всех людей, а только уход одного из индивидуумов, который не может более поддерживать это постоянное движение по причине невыносимой боли, которая отвергает именно жизнь. То есть человек может продолжать хотеть жить, но сама жизнь препятствует реализации себя самого, поэтому проблема уничтожается с корня, с источника желания – с самого человека.
“Человек, кончающий счеты с жизнью, не причиняет никакого ущерба обществу, он только перестает делать добро; а если это и проступок, то относящийся к числу наиболее извинительных.” (Давид Юм “О самоубийстве”)
Давид Юм не считает, что суицид является чем-то предосудительным, а всего лишь представляет собой добровольное освобождение общества от своей активности, снятие с себя всех обязательств, которые на столько гнетут человека, что он уже более не может выдерживать этого напряжения. Интересно представление Юма о греховности суицида, он считает, что самоубийство не более греховно, чем жизнь с нежеланием продолжения существования, отсутствием желания и мотива жить дальше как активный член общества, “делающий добро”.
“Если предполагается, что самоубийство есть преступление, то только трусость могла бы побудить нас к нему. Если же оно не преступление, то благоразумие и мужество должны были бы побудить нас разом избавиться от существования, когда оно становится бременем. При таком положении дел это единственный путь, встав на который мы можем быть полезны обществу, ибо подаем пример, который, если он найдет подражателей, оставит каждому его шанс на счастье в жизни и вполне освободит его от всякой опасности, от всякого злополучия.” (Давид Юм “О самоубийстве”)
Весьма здравой и справедливой становится позиция Юма если определить, что самоубийство, по его мнению, осмысленное прекращение обременяющей жизнедеятельности. Но как быть, если самоубийство для человека в определенной жизненной ситуации – единственный вариант действия? На этот вопрос более четко и объективно отвечает Эдвин Шнейдман:
“Общей задачей суицида является прекращение сознания. Своеобразным и парадоксальным образом суицид является одновременно движением к чему-то и бегством от чего-либо; то, к чему движется человек, общая практическая задача суицида состоит в полном прекращении сознания невыносимой душевной боли как решения актуальных болезненных жизненных проблем. (Как таковая “смерть” становится при этом побочным продуктом.) У отчаявшегося человека возникает мысль о возможности прекращения сознания как ответе или достойном выходе из невыносимой ситуации при наличии у него невыносимого душевного волнения, сильного уровня тревоги и высокого летального потенциала – трех обязательных составных частей суицида, – после этого возникает инициирующая искра, которая провоцирует начало активного суицидального сценария.” (Эдвин Шнейдман “Десять общих черт самоубийств”)
Позиция Шнейдмана более четко сформулирована, в цитируемой работе автор привеодит общие моменты в любом суициде. Одним из самых важных моментов, освещенных Шнейдманом, является выделение общего стимула для каждого суицида:
“Общим стимулом суицида является невыносимая психическая боль. Если прекращение своего потока сознания – это то, к чему движется суицидальный человек, то душевная боль – это то, от чего он стремится убежать. Детальный анализ показывает, что суицид легче всего понять как сочетанное движение по направлению к прекращению своего потока сознания и бегство от психической боли и невыносимого страдания. Никто не совершит суицида от радости: его не может вызвать состояние блаженства. В данном случае (и я хотел бы это подчеркнуть) речь идет о психической боли, метаболи, боли от ощущения боли. В клинической суицидологии является правилом: снизьте интенсивность страдания – подчас весьма незначительно – и человек выберет жизнь.” (Эдвин Шнейдман “Десять общих черт самоубийств”)
Как верно отмечает и подчеркивает выше цитируемый автор, психическая боль – является причиной и основой, стимулом и провокатором любого суицидального проявления. В исследовании Т.Г. Визель и Л.В. Сенкевич отмечется, что особо предрасположены к аутоагрессии и суициду, как крайнему ее проявлению, люди с депрессивными расстройствами. Шнейдман указывает на то, что суицид совершается и избирается как выход совсем не от радости и не в радостном расположении духа. Именно боль, невыносимая и нестерпимая, заполняющая все вокруг и проявляющаяся во всем, является отправной точкой саморазрушения.
О проблеме самоубийства, его мотивов, причин, основ писал Карл Ясперс, мнение которого особенно ценно, с одной стороны как философа, с другой – медика, врача, психиатра.
“Измученный жизнью в этом мире, не имея больше сил продолжать борьбу с самим собой и с этим миром, находясь в состоянии отчаяния из-за болезни или старости, оказавшись перед угрозой скатиться ниже собственного уровня, человек хватается за утешительную мысль, что можно лишить себя жизни, поскольку смерть кажется ему спасением. Где в этом мире соединяются неизлечимое телесное заболевание, недостаток средств и полная изоляция, там совершенно осознанно и без всякого нигилизма может быть отвергнуто не собственное наличное бытие вообще, а то, которое еще могло бы теперь остаться. Это граница жизни, где продолжение жизни уже не может быть обязанностью: если процесс самостановления уже невозможен, то физическое страдание и требования этого мира становятся настолько губительными, что я не могу больше оставаться тем, кем я я был. Правда, это происходит в том случае, если меня не покидает храбрость, а вместе с силой исчезает физическая возможность и если нет никого в мире, кто своей любовью мог бы поддержать мое наличное бытие. Самому сильному страданию может быть положен конец, несмотря на то, что готовность жить и поддерживать коммуникацию является наивысшей. ” (Карл Ясперс “Необусловленные действия, ведущие за пределы наличного бытия”)
Совершенно четко и верно отмечает Ясперс то, что человеку, решившему прервать свою жизнь, может помочь любое проявление любви и тепла, заботы и внимания. Однокому человеку нечего терять в отторгнувшем его мире, он не интересен, но “если его не покидает храбрость”, он самостоятельно прерывает эту вереницу разочарований и неудач.
Некоторый манифест, призыв сформулировал Эрл Гроллман:
“Жизнь и смерть приходят в мир вместе; глаза и окружающие их глазницы создаются в один и тот же момент. С самого рождения мы уже достаточно взрослые для того, чтобы умереть. Жизнь и смерть исполнены смысла и дополняют друг друга, и одну можно понять только с помощью другой. Умереть – значит прекратить жить.
Обсуждение самоубийства означает прежде всего вскрытие наложенного на него табу. Оно приводит общество, религию и человеческие души к краю пропасти. Саморазрушение может стать парадигмой независимости индивида от всех остальных. Именно по этой причине закон назвал его преступлением, а религия – грехом. Но наклеивание ярлыков не приносит пользы. Важно понять тех, кто взывает о помощи, и оказывать поддержку в минуты нужды наиболее конструктивным образом. ” (Эрл Гроллман “Суицид: превенция, интервенция, поственция”)
Совершенно верно Гроллман обращает внимание на то, что несправедливо закон и религия вынесли само понятие самоубийства за грани нормы, за черту приемлемого. В то же самое время нельзя относить всю категоричность суждений только закону и религии, их догматичность в большинстве случаев оправданна и необходима, но вот общественное мнение... Что делать с тем, что люди, допустим понимая неизбежность суицида, необходимость этого поступака для определенного человека в его собственной жизни, отвергают этот последний шаг, это последнее решение, а потом сокрушаются о потерянном. Необходимо своевременно помогать тем, кому помощь требуется, а в большинстве случаев нужно просто быть ближе к тем, кому нужно внимание и тепло человеческого общения.
Последние размышления о суициде, которыми заканчивается эта глава принадлежат, на мой взгляд, одному из величайших философов, одному из ярчайших представителей рационализма – Артуру Шопенгауэру. Вот, что этот великий мыслитель, гений рассуждения говорит нам о самом явлении суицида, о его причинности и смысле:
“Самоубийца – это человек, который вместо того, чтобы отказаться от хотения, уничтожает явление этого хотения: он прекратил не волю к жизни, а только жизнь. Но он вполне испытывает внутренний раскол жизни, и горькое самоубийство представляет собою боль, которая может излечить его от воли к жизни. <...>
Совершенно бедственным и до отчаяния ужасным становится положение человека тогда, когда он ясно распознает существенную цель всего своего хотения и в то же время невозможность достигнуть ее, но при этом до такой степени не может попуститься этим хотением, что, наоборот, насквозь и всецело представляет собою не что иное, как именно это хотение, неосуществиемость которого он ясно видит. Когда наконец это явление, которое есть он сам,совершенно выводит его из терпения, тогда он прибегает к самоубийству. До тех пор он живет во внутреннем отчаянии и спутанности всех мыслей.<...>
Воля к жизни проявляется в такой же мере в желании смерти, выражение которого представляет собою самоубийство, с помощью какого отрицается и уничтожается не самая жизнь, а толко ее данно явление, не вид, а толко индивидуум, причем это деяние поддерживает внутренняя уверенность, что у воли к жизни никогда не может быть недостатка в ее проявлениях и что она, несмотря на смерть совершающего самоубийство индивидуума, живет в неисчислимом количестве других индивидуумов...” (Артур Шопенгауэр “Новые паралипомены”)
Шопенгауэр делает акцент на том, что самоубийство, если оно понимается в истинном его смысле, не представляет окончание общего континуума жизнедеятельности всех людей, а только уход одного из индивидуумов, который не может более поддерживать это постоянное движение по причине невыносимой боли, которая отвергает именно жизнь. То есть человек может продолжать хотеть жить, но сама жизнь препятствует реализации себя самого, поэтому проблема уничтожается с корня, с источника желания – с самого человека.
